Константин Георгиевич Паустовский
По отношению каждого человека к своему языку можно совершенно точно судить не только о его культурном уровне, но и о его гражданской ценности.
Я умоляю вас не губить культурные ценности нашей страны.
Моя писательская жизнь началась с желания всё знать, всё видеть и путешествовать. И, очевидно, на этом она и окончится.
Поэзия странствий, слившись с неприкрашенной реальностью, образовала наилучший сплав для создания книг.
Мне кажется, что одной из характерных черт моей прозы является её романтическая настроенность…
… Романтическая настроенность не противоречит интересу к «грубой» жизни и любви к ней. Во всех областях действительности, за редкими исключениями, заложены зёрна романтики.
Их можно не заметить и растоптать или, наоборот, дать им возможность разрастись, украсить и облагородить своим цветением внутренний мир человека.
К Паустовскому я обращалась в босоногом детстве, у него я искала ответы на вопросы юности, его страницам я возвращаюсь взрослой...
От себя из раннего что могу добавить?
Как говорил папа:"Я родился и планетарий открылся" , — его нового открытия в 2011 г папа не дождался, он бы обязательно посетил.
На 1929 год планетарий Москвы стал тринадцатым по счёту в мире и Европе и первым в нашей стране.
Бывая здесь, не могу не вспомнить строки Константина Паустовского, ещё с тех самых времён, когда папа вёл меня, держа за маленькую ладошку, или даже позволял сидеть на плечах и видеть далеко, зачитывая при этом по ролям со своим младшим братом эти паустовские строки по памяти, и я не могу подвести...
После моря московское лето казалось сотканным из голубоватой паутины. Солнце светило, как через стекло.
Широкая радуга опрокинулась над зелёным Замоскворечьем. Цирк в Парке культуры и отдыха зажёг свою палатку из пламени. Мокрые доски стадионов пахли скипидаром.
Над радугой повисло облако, похожее на гигантскую кисть сирени, освещённую закатом.
Всё было очень мимолётно, как мимолётно московское лето. В чёрной листве Нескучного сада розовели огни, и с востока, закрывая золотые кремлёвские купола, приближалась сырая ночь.
Млечный Путь пересекал реку по диагонали. Гремели под сурдинку оркестры, и мосты Окружной дороги плавным прыжком перелетали с берега на берег.
Ветер качал в воде ослепительные столбы огней и перепутывал их с фонарями лодок.
Вечером отец Мишука пошёл в планетарий. Здание ещё стояло в лесах. В лёгких его линиях была заключена тоска по новым городам, где улицы будут стремиться среди листвы и тени в поля, пахнущие травами. Космический купол планетария чернел в зеленоватой воде заката.
В душном зале серебряный аппарат сверкал сотнями маленьких линз. Свет погас, и над головой поплыло звёздное небо - яркое, низкое и пахнущее полотном. Оно было похоже на чёрный бархат с нашитыми никелевыми бляшками. Оно вращалось с глухим зудом. Планеты неслись, обгоняя друг друга, делали затейливые петли и погасали на кепках зрителей, сидевших у стен.
Строитель планетария — друг отца Мишука — подошёл к нему после сеанса:
— Ну как?
— Слишком нарядное небо, — ответил отец Мишука.
Он вышел на улицу, и небо над Москвой обрушило на него ворохи звёзд, туманы Млечного Пути, ветры, мерцание, горькую листву, дым облаков - настоящее и милое небо.
— Вот, — сказал он, прислонившись к решётке сада, и закурил папиросу, - вот настоящее.
Он вспомнил Ван-Гога, сошедшего с ума из-за неудачной попытки передать на полотне звёздное небо, и подумал, что всё же это было благородное помешательство.
Потом несколько дней он провёл вдали от Москвы. Дни были налиты до краёв дымом и синевой, а по вечерам в шуршании рощ свистели последние птицы и вставала луна.
1935