Ida (ida_mikhaylova) wrote,
Ida
ida_mikhaylova

Categories:

Лев Константинович Дуров





— Многие актеры старшего поколения часто сетуют: раньше, мол, в 50-60-е годы, мы были звездами, а теперь нас забыли, уже не снимают. Вам этих людей жаль?

— Вы знаете, не имею права их осуждать, но я ненавижу нытье. «Ребята, — им говорю, — понимаете, есть негласные пункты контрактов. У летчиков-испытателей, например, слово «гибель» буквочками не прописано, но, вылетая на новом, неопробованном еще самолете, каждый из них не знает, вернется домой или нет. Когда Гагарин отправился в космос, да еще на неподготовленном аппарате, генеральный конструктор Королев не мог поручиться, что первый космонавт останется жив, сказал: 50 на 50, и до посадки никто не был уверен, что полет пройдет благополучно.

Значит, параграф этот существует? Вот и у нас есть такой же, только он предполагает не гибель, а забвение, как только ты исчезаешь с экрана или со сцены. Об этом знать надо, так что не ной! Профессия у нас изумительная, и ты в нее сам пошел, ты очень ее хотел. Был в ней счастлив? Да, а сейчас она для тебя кончилась. Кто-то руками разводит: «Почему именно меня забыли? — я слышал эти реплики даже от великих артистов. — Я же так много сделал для народа!». А разве народ — тот же шахтер, машинист или строитель! — для тебя ничего не сделал? А чем ты печку топил, на чем ездил — да что за бред?!

Не понимаю нытья, клянусь, и говорю это совершенно искренне. Не могу смотреть передачи, где со слезой показывают: вот, мол, они в забвении... Ну и что?

— Значит, пили или неправильно себя вели, или профессии изменяли...

— Даже не это. Пусть и не пили, а здоровье сломалось — ну что поделаешь? Такова жизнь...

— Более 50 лет вы живете с одной женой — для актерского мира безумная редкость. Полувековые брачные узы вам, простите, не надоели?

Лев Дуров с семьей: супругой Ириной Кириченко, дочерью Екатериной (слева вверху), зятем Владимиром Ершовым, внуками Катей и Ваней. Жена, дочь и зять работают вместе со Львом Константиновичем в Московском театре на Малой Бронной

— Да нет. Недавно Майя Михайловна Плисецкая со Щедриным тоже 50-летие совместной жизни отпраздновали — даже такие звезды подолгу вместе.

— Вас не тянуло сменить декорации, обстановку?

— Как-то руки до этого не доходили, и потом, все было в порядке. Понимаете, существуют ведь камни преткновения — те, об которые семьи разбиваются, и приблизительно я их знаю. Другое дело — любовь: она, конечно, с первого дня до последнего быть неизменной не может.

— Со временем в нечто другое перерастает?

— Немножко не так. Первая любовь — это страсть, сумасшествие, когда ты готов на все и преград для тебя не существует: ради того, чтобы добиться руки любимой, можешь весь мир разнести. Потом вы женитесь, и постепенно страсть — это закономерно! — исчезает и начинается собеседование. Вот если вам интересно друг с другом беседовать, жизнь продолжается, а если нет — бегите...

— ...быстрее!

— И еще: как только в доме начинают произносить слово «деньги» конец! Вот Ира моя никогда не интересовалась, сколько и где я зарабатываю. Ни-ког-да!

— Как это вам удалось?

— Она знала, что деньги лежат в верхнем ящике, а есть они, нет их... Жена ни разу не упрекнула меня: «Лева, у нас ни копейки не осталось», — молчала. Ждала, что сам в семейную казну загляну и буду выкручиваться, решать: то ли занять у кого-то, то ли еще больше работать.


— Супругу, судя по всему, вы в ежовых рукавицах держали?

— Да нет, они все у меня такие: и Катька, дочка, и внучка (тоже Катька!) — совершенно не из нынешнего времени... Вы не увидите у них ни серег, ни косметики на лице, ни духов — они от этого удовольствия не получают.

— Лев Константинович, вы ревнивы?

— О да. Когда говорят, как в свое время Пушкин: «Отелло не ревнив, а наивен», это чушь, Александр Сергеевич ошибся. При чем тут наивность? (бьет себя по ушам, скорчив рожу). Он был ослеплен, Отелло-то, и кто бравирует: «Я не ревнив», или врет, или тупой. Ну нельзя без этого: мужчина не в силах не ревновать женщину.

— Вы тоже жену ревновали?

— Конечно — а как же?

— И сцены устраивали?

— Нет, только не это, хотя... Расскажу вам ужасный случай. У меня были друзья — братья Воронины, известные акробаты — они часто ездили за границу и иной раз делали нам какие-нибудь подарки (в то время же в магазинах вообще ничего нельзя было купить, чтобы на себя напялить). Однажды они привезли Ире невероятное розовое пальто — какое-то курчавенькое букле с плетеными фарфоровыми пуговицами. Это было нечто сногсшибательное — второго такого в Москве не найдешь, и вот однажды еду я домой на троллейбусе и вижу наше розовое пальто — это Ирина стоит на Гоголевском бульваре в объятиях какого-то человека.

— Страшное дело!

— Пока ехал домой, все передумал... Знаете, когда слышу, что кто-то убил любовника, я не понимаю, за что его-то? Мужчина влюбился, завоевал... Ты убивай жену, которая предала, и вот я придумал, что с ней сделаю. Твердо решил: убью сразу, зарежу! Да-да-да! Звоню в дверь — открывает. Видит, что меня всего трясет, и спрашивает: «Что ты такой бледный?». Я сел, к стеночке прислонился и выдохнул: «Ирочка, прости, я дурак. Только что видел, как в сквере ты целовалась с мужчиной». Она пальцем у виска покрутила: «Идиот!».

Потом-то мы посмеялись над этим... Просто у кого-то похожее пальто оказалось, но пока я доехал, у меня в башке и в сердце такое творилось — не передать. Я и Отелло вспомнил, и всех обманутых мужей...

— Ну еще бы, вас окружали записные донжуаны и сердцееды, вы были свидетелем многих театральных романов... Коллеги, кстати, не рассказывали вам о своих победах?

— Ой, это жуть! Помню, когда с Ростиславом Яновичем Пляттом мы в «Семнадцати мгновениях весны» снимались, жили в одном номере. Однажды просыпаюсь и говорю себе: «Та-а-ак, тихо, не кряхти!», чтобы соседа не разбудить. Открываю глаза, а он стоит у окна в длинной белой рубахе до пят, смотрит в туман, а там легкие очертания костела — красотища! Я покашлял, и Плятт, не оборачиваясь, произнес: «Левочка, вы проснулись? Знаете, стою вот и думаю: все-таки кое-что в жизни у меня так и не состоялось». — «Что вы, Ростислав Янович, — подскочил я, — все у вас состоялось!». — «Нет, я ни разу не был с женщиной на реву». — «На реву»? Это как?» спрашиваю. «Ну, это часа три-четыре утра, когда коров выгоняют на пастбище — к этому времени я всегда выдыхался».

— Вот беда-то!

— Вижу: он говорит все на полном серьезе — вот это и есть аристократия.

— Как, если не секрет, вы относитесь к засилью на эстраде, на театральных подмостках, на телевидении — вообще, в культуре — гомосексуалистов?

— Меня, если честно, совершенно не интересует, кто и чем...

— ...в свободное от работы время...

— Да, занимается. Ради Бога: лесбиянка, голубой, синий в крапинку — ваше личное дело, но когда начинается пропаганда однополой любви, когда идет тотальное наступление на сознание и мне втолковывают, что это изумительно, что это чистота (а отсюда напрашивается вывод, что все остальное — грязь), я буквально зверею. Чей череп лежит перед распятием? Адама. На него капает кровь Спасителя, значит, Иисус Христос как бы искупает вину Адама и Евы, их грехопадение собственными страданиями и благословляет на деторождение, так на каком основании, ребята, вы мне морочите голову и претендуете на какие-то высокие категории?

Нет ничего выше любви мужчины и женщины, потому что с нее все началось — с Адама и Евы, с Библии. Это мораль изначальная, поэтому не врите, а теперь главное. Однополая любовь не ведет к рождению, а значит, человечество идет к вырождению.

Однажды об этом замечательно Невзоров сказал — журналист и депутат Госдумы, которого я одно время грубовато называл «трупоедом» (в него еще как-то стреляли, а сейчас он лошадьми занимается). Его как-то про одного режиссера спросили: как вы, дескать, относитесь к его творчеству, а он и ответил: «Да что анализировать-то? Пидор есть пидор». Все так и присели, не знали, как дальше беседу вести. Вот я и говорю: вам это нравится — ради Бога, но пропаганде...

— ...стоп!

— Потому что тогда мы придем к вырождению полному, нас просто не будет. Детей-то и так все меньше и меньше, и не зря многие нации за любую соломинку хватаются, только бы сохраниться. Идет вымирание человечества: и военное, и экологическое, и мы это понимаем прекрасно. Однополых браков нам еще не хватало...

— Знаю, что вы коллекционер — собираете редкие, занятные вещицы и вроде одно время в вашей квартире был даже музей оружия...

— Ну, в детстве я вообще целый склад натырил — тогда это было запросто. Система была такая: на станцию «Москва-товарная» приходили эшелоны с трофейным вооружением, ты подбегал к часовому, отдавал пачку махорки, и тот уходил к паровозу. Когда караульный возвращался, ты должен был исчезнуть, иначе он мог даже стрелять, и вот, как только он отворачивался, мы, пацаны (в одиночку же вагон не откроешь), двери настежь — джах! Шмайсер? Давай бери! Раз, на шею повесили. Разбитый истребитель немецкий? Это не нужно. Следующий вагон открываем. Парабеллум? Ну-ка его за пояс!

Я порядком оружия натаскал и на чердаке у нас заложил небольшой, с эту комнату, полукруг кирпичом. Когда пожарные инвентарь проверяли, они упирались в стенку и думали, что это конец, — ничего дальше нет, а я ставил стремянку, залезал... Там все мое богатство хранилось: шмайсеры, снаряды с красными головками, заправленные, как патроны, в широкую металлическую ленту, даже пушка-пулемет с «Юнкерса-88», но кто-то стукнул, донес в милицию. Менты приехали и оп-па! — все забирать стали. Оказалось, что среди моих трофеев была даже мина-«лягушка» ими, кстати, и в недавние войны пользовались. Знаете, что это такое?

— К стыду своему, нет...

— Она всякими болтами, шурупами, рубленой арматурной проволокой начинена. Когда кто-то идет, от малейшей детонации эта противопехотная выпрыгивающая осколочная мина выскакивает и взрывается, поражая всех на десятки метров. Ранения в результате чудовищные...

— Дома у вас, по слухам, две пробитые каски хранятся: немецкая и советская — зачем они вам?

— Я подобрал их в крымских горах — там альпийские луга с целебными травами, и местные жители уговаривать стали: «Поехали! Ну поехали!». Травами я не пользуюсь, тем не менее, когда приглашают, они как бы одолжение тебе делают, ну и еще прогуляться решил. Иду, короче, иду, смотрю, наша каска лежит — пулевое ранение прямо в лоб. Снайперское, как я сообразил, а когда солдатик завалился, немец ему еще 11 дырок в каске проделал — глумился, лупил по мертвому. Нашел еще пряжку морской пехоты, а вот ремень, видно, тряпочный был, брезентовый, и истлел. Стреляные гильзы повсюду валялись, а вот оружия не было — кто-то до меня бродил тут уже неоднократно.

Думаю: «Кто же стрелял, откуда?». Прикинул по дырочкам — с того, очевидно, пригорка. Поднялся туда — немецкая каска лежит и ремень кожаный. Он у меня в кабинете, в театре висит, а каску в спектакле «Жиды города Питера» по братьям Стругацким использую для наглядности войны. Два солдата, две смерти...

— У вас же еще какой-то прибор со стола Гитлера есть, да?

— Не прибор — картонка размером чуть меньше книжки, тисненная золотом: «Адольф Гитлер из Бабельсберга (район Потсдама. - Д. Г.) приказывает». И шелковый галстук Евы Браун...

— Класс!

— Его привез человек, который рейхсканцелярию разбирал, — отец моих друзей. Все эти мелочи были признаны никому не нужной макулатурой, и их должны были сжечь — никакого отношения к предстоящему судебному процессу они не имели... Часть этот фронтовик на память забрал, а потом со словами: «Левочка, я хочу вам сделать подарок» протянул две картонки, причем одну — с автографом Гитлера. Потом знакомый художник ко мне пристал: «Подари, я автографы собираю». Я отдал, а он, мерзавец, обменял на скелет мамонта.

Антиквариат я не собираю, потому что денег на это нет, — в основном все с блошиных рынков, но кое-какие ценные вещи имеются. Например, визитная карточка Пушкина — она у меня в рамочке висит на стене.

— Слышал, в свое время вы собирались писать по Александру Сергеевичу диссертацию...

— Ну, это я, конечно, шутил, — что вы! — а вообще гения нам понять не дано. Вот представьте: светский человек, дуэлянт, обожавший женщин (он их даже подсчитывал, извините, и у него был донжуанский список, в котором его рукой написано: «Натали — моя 113-я любовь»)... Приемы, балы, великосветские рауты, а теперь объясните: авторучки нет, электрического света тоже — как можно было написать 10 томов, да еще какие произведения?! «История Пугачева», «Борис Годунов»... Значит, надо было работать в библиотеке, читать книги, изучать исторические материалы. Когда...

— ...список-то пополнять?

— А он же еще в Михайловском каждое утро сидел голый и стрелял восковыми пулями, потом долго скакал на лошади — как можно было 10 томов гусиным пером написать? Непостижимо!

— Надиктовали...

— Да, кто-то, наверное, сверху.

— Вы, знаю, тоже пишете прозу...

— Ой, перестаньте — это все графомания. Я вам за ваши слова заранее отомстил и книжонку свою принес...

— Виктор Астафьев тем не менее, прочитавший ваши «Грешные записки», якобы...

- (Перебивает). Ну прямо не скроешь от вас ничего! Нет, не так. На самом деле в башке у меня три рассказа засело. Мой немец — вот тот, который мне подморгнул! — потом же попал в плен и пришел в нашу квартиру.

— Да вы что!?

— Да, он шел по Садовому кольцу в колонне пленных, когда их в 44-м через всю Москву гнали, а после этого Лефортовский дворец реставрировал — чистил белокаменные пилястры, белил и штукатурил стены. Иногда двое пленных заходили к нам домой попросить «вассер» воды, но было понятно, что они хотят есть. Мама наливала им борща или молока, отрезала полученного в скудном пайке хлеба. Однажды за спиной этих двоих показался третий, и в нем я узнал того летчика, подмигнувшего мне левым глазом. От угощения, правда, он отказался, и напарник, пожав плечами, выпил его молоко, а хлеб спрятал в карман.

Ну, это так, а еще у меня были два госпитальных рассказа — веселый и грустный. Первый я как-то на ялтинском пляже за полтора часа просто так написал — не думая, не гадая. До этого никаких литературных потуг у меня не возникало, а Олег Анофриев — он рядом был — спрашивает: «Это что?». — «Да вот, — говорю, — наваял». — «Левк, напечатай! Ты что, это же замечательно! Ну, отпечатай хотя бы», — и я отдал свои каракули машинистке.

Потом совершенно случайно с Арменом Джигарханяном мы попадаем в Америку и живем в одном номере, а эти три отпечатанные листочка валялись у меня в сумке года два. Как-то решил я пойти подышать воздухом, а заодно надо было что-то купить пожрать, поэтому взял сумку и вытряхнул из нее все на кровать. Прихожу, Армен ко мне: «Слушай, тут листочки лежали — это кто написал?». — «Я», — признаюсь. «Потрясающе! Я показал одному эмигранту, так он тут же ксерокопию пошел снял — хочет опубликовать». Я на него накинулся: «Ты что, спятил? Ни в коем случае, нет!».

Вскоре лечу из Америки, и стюардесса мне сообщает: «А знаете, в сегодняшнем «Новом русском слове» ваш рассказ напечатан». С этого все и началось, а потом почему-то подумал: «Дай-ка Петровичу покажу».

— Астафьеву?

— Да, хотя нет, это не я, а художник-фронтовик Капустин дал ему мои опусы почитать на дорожку. Звонит Астафьев из Красноярска: «Левка, фулюган. Читал я, пока летели, твои рассказы. Один у тебя очень жесткий — грустно было, а вот этот смешной: так хохотали — чуть самолет не перевернули! — Потом успокоился и добавил: — Больше никогда не пиши — графоманов и без тебя развелось до хрена». Капустин меня потом успокоил: «Это Петрович от зависти». Я покивал: «Да-да!».

— Вы же и одностишьями, знаю, балуетесь...

— Какой там — просто однажды была презентация очередной книжки Володи Вишневского, и черт меня дернул...

— ...туда пойти?

— Нет, ну а как не пойти-то — друзья. Пригласили, как принято, надо же поприсутствовать на... — вот как это называется? — а, на тусовке, и вдруг меня понесло: «Тоже мне гений! Я, что ли, так не смогу?». Володька (человек довольно амбициозный) усмехнулся язвительно: «Ну, попробуй!». — «А че? — становлюсь в позу. — Любую тему давай». Он хмыкнул: «Допустим, война». Я: «Хорошо» и с ходу выдал: «Война. Добыча цинка возрастает». Вишневский поморщился: «Ну, ты негодяй!», а кураж поймал: «Я скинул автомат, а он быстрее». Он вздохнул: «Сволочь!». Я продолжаю: «Схватился за «наган», но тут же вспомнил». — «Ну, гад! — запереживал Володька и решил сменить тему. — Про политику можешь?» (тогда у нас Ельцин был). «Пожалуйста, — говорю. — «Уж раз вы президент, так воздержитесь». Он вяло кивнул: «Ну да!».

Смотрю, совсем уж расстроился, и решил его успокоить. Теперь про себя сочиню... «Я негодяй, но вас предупреждали». Он оживился: «Вот это, пожалуй, здорово!», но чтобы достойно заключить, я подытожил: «А я неплохо выглядел в гробу». Ну и последнее персонально тебе: «Никто ко мне не ходит на могилу». Он закричал: «Уйди от меня!» и убежал. Самое смешное, что в башку мою с тех пор больше ничего не влетело.

— Перестали, видимо, диктовать...

— ...и оппонента достойного не было...

Фотографии из личного архива Л.К.Дурова

Из источника : <http://www.bulvar.com.ua/arch/2009/47/4b0e77c2e97ff/>

Tags: Имена, Искусство, Природа, Россия, Театр
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Дайджест по интервью

    Июль во дворе Фото автора Дружеское летнее обозрение после интервью; теперь с моими ответами на вопросы. Всё началось с…

  • Пятёрка песен шуточных и серьёзных

    о родственниках ко Дню самоуправления #7 по заданию Алексея — pryanik: Опубликуйте песню/песни про родственников: отца, мать, бабушку, дедушку,…

  • Опять или снова?

    Photo by shamblenstudios from Unsplash Исчезли все выполненные задания из чек-листа, кроме сегодняшнего юмора. У меня нет…

promo ida_mikhaylova july 7, 2012 07:25 169
Buy for 50 tokens
Возможно таким же, как сегодня, летним лазоревым утром 1913, Надежда шла в порядок — хозяйство своей младшенькой дочки, проведать ее семью: внуков и внучек, погостить денек у любимого зятя, Ивана Ивановича. Земля Задонья была родной, но дорога была не близкой, а далёкой...…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments